Как мужчины манипулируют женщинами

Я опять принимаю снотворное и думаю о Пушкине. А я не могу есть одна — это все равно, что сидеть в сортире вдвоем. У влюбчивых и безвольных женщин это практически не лечится. Это была первая встреча и последняя. Как это радостно и как страшно. Это так? Раневская: Я стою в детской на подоконнике и смотрю в окно дома напротив. Но это при условии того, что в «процесс обучения» вы будете включены осознанно.

Раневская: Актрисой себя почувствовала в пятилетнем возрасте. И все-таки отодвинула занавеску на зеркале — посмотреть, какая я в слезах. Вы часто говорили, что типажи, увиденные в детстве, помогали создавать сценические и экранные образы… Нас разделяет узкая улица, и потому мне хорошо видно все, что там происходит. Это бал в офицерском собрании. Мне семь лет, я не знаю слов «пошлость» и «мещанство», но мне очень не нравится все, что вижу на втором этаже в окне дома напротив.

Тогда «и в ад не попадете и жизнь неплохо проживете»

Потом офицеры и их дамы уехали, и в доме напротив поселилась учительница географии — толстая важная старуха, у которой я училась, поступив в гимназию. Она ставила мне двойки и выгоняла из класса, презирая меня за невежество в области географии.

Ваш родной Таганрог — город Чехова, и многие персонажи вышли оттуда. В газете — фотография человека с добрым лицом. Бегу искать книгу Чехова. Раневская: Я жила со многими театрами, но так и не получила удовольствия. Стою на горе и говорю противно-нежным голосом: «Шаги мои легче пуха, я умею скользить, как змея…» После этих слов мне удалось свалить декорацию, изображавшую гору, и больно ушибить партнера. Хорошо, что не ушли. Ведь вскоре встретили Павлу Вульф — выдающуюся актрису и педагога.

К тому же я опять стала делать ошибки, а это постыдно

Павла Леонтьевна — имя это для меня свято. Только ей я обязана тем, что стала актрисой. В трудную минуту я обратилась к ней за помощью. Она нашла меня способной и стала со мной работать. Научила меня тому, что ей преподал ее великий учитель Давыдов и очень любившая ее Комиссаржевская.

В цветах нет, не бывает печали и потому к цветам равнодушна..

Если я стала понимать, как вести себя на сцене, — я обязана этим только Павле Леонтьевне. Она истребила во мне все, что могло помешать тому, чем я стала. Никаких ночных бдений с актерской братией, никаких сборищ с вином, анекдотами и блудом. Научила слушать и понимать лучшую музыку.

Фанни Фельдман превратилась в Фаину Раневскую. Да и Вы практичностью не отличались. Деньги так и не научились считать. Раневская: Среди моих бумаг нет ничего, что бы напоминало денежные знаки. Деньги мешают и когда их нет, и когда они есть. Вещи покупаю, чтобы их дарить. Он объяснил: «Впивается как запах скипидара…» Будь он проклят, этот самый талант, сделавший меня несчастной…

Я вообще заметила, что талант всегда тянется к таланту и только посредственность остается равнодушной, а иногда даже враждебной к таланту. Можно развить свое дарование, научиться говорить, изъясняться, но потрясать — нет. Для этого надо родиться с природой актера. Все проще! Есть талант или нет его. Научиться таланту невозможно, может быть, потому мало хорошего в театре. Раневская: Это не театр, а дачный сортир. Обидно кончать свою жизнь в сортире.

Все восхищало и мне захотелось работать с таким мастером, в таком особом театре

И знаете, почему? Все домработницы ушли в актрисы. Как трудно без них дома, как трудно с ними в театре. Ну и лица мне попадаются, не лица, а личное оскорбление! Сейчас актеры не умеют молчать, а кстати, и говорить. Раневская: Я счастлива, что жила в «эпоху Станиславского», ушедшую вместе с ним… Станиславский был в нашем деле такое же чудо, как Пушкин в поэзии.

Наверное, такая беспощадность к кинематографу связана и с преследовавшей Вас «Мулей» из «Подкидыша»

Буду умирать, и в каждом глазу у меня будет Станиславский — Крутицкий в спектакле «На всякого мудреца довольно простоты». А в «Хозяйке гостиницы» он играл женоненавистника, кавалера Риппафрата. Сей кавалер был преисполнен отвращения к женщине. И постепенно, без слов влюблялся! Бросилась за ней, посылая воздушные поцелуи и крича ему: «Мальчик!

Преклонение Вы испытывали и перед Александром Таировым — с его «Камерного театра» началось Ваше покорение Москвы. С тех пор, приезжая в Москву, неизменно преданная Камерному театру, я пересмотрела почти все его спектакли. Я отважилась об этом написать Александру Яковлевичу, впрочем, не надеясь на успех моей просьбы. Я боялась взыскательных столичных зрителей, боялась того, что роль мне может не удастся… Как нашла в роли то, что нужно».

Может быть, в моих глубинах затаилась преступница? Больше, чем в любой другой, актер зависим, выбирать роли ему не дано. Я сыграла сотую часть того, что могла. Вообще я не считаю, что у меня счастливая актерская судьба… Раневская: Ох уж эти несносные журналисты! Я не избалована вниманием к себе критиков, в особенности критикесс, которым стало известно, что я обозвала их «амазонки в климаксе».

В пять лет я была тщеславна. Я убила в себе червя тщеславия в одно мгновение, когда подумала, что у меня не будет ни славы Чаплина, ни славы Шаляпина, раз у меня нет их гения. И тут же успокоилась. Раневская: Играть можно в карты, на скачках, в шашки. На сцене жить нужно. Пусть играют дети. Не выношу актеров «игральщиков».

Никогда не понимала и не пойму, каким образом великие актеры играли с неталантливыми людьми. Кто и что их вдохновляло, когда рядом стоял НЕКТО С ПУСТЫМИ ГЛАЗАМИ. Для меня загадка: как могли Великие актеры играть с любым дерьмом? Это была бы горестная книжка, жалобная книга «Судьба — шлюха». Это как клоп на манишке. Кто-то сказал, кажется, Стендаль: «Если у человека есть сердце, он не хочет, чтобы его жизнь бросалась в глаза».

Я смотрю в небо и бываю очень печальна. А я тогда еще ничего не нашла, но эти слова Таирова помогли мне преодолеть чувство неуверенности в себе. Вот если бы Таиров закричал мне тогда «Не верю», я бы повернулась и ушла со сцены навсегда.